Что, как часть реакций после травмы связана не с тем, что опыт «записался» в теле, а с тем, что мозг продолжает ждать опасности, хотя она уже прошла?
Фраза "тело помнит травму" давно стала почти аксиомой. Я и сама ею пользуюсь и хорошо понимаю, почему она так прижилась. Кто работал с людьми после травматических событий, знает: травма – это не только мысли или воспоминания. Ее ощущают телом.
Человек может хорошо понимать, что сейчас ему ничего не угрожает и одновременно чувствовать, как учащается сердцебиение, напрягаются плечи, сбивается дыхание. Она замирает или хочет выйти из комнаты, хотя не всегда может объяснить, что именно это запустило. Тело отреагировало раньше, чем появились слова.
Так что «тело помнит» звучит очень точно. Но недавно я прочла статью, после которой задумалась, что мы, собственно, имеем в виду, когда так говорим.
Ее авторы, Стивен Котлер, Майкл Маннино, Гленн Фокс и Карл Фристон, предлагают не думать о травме как о чем-то буквально сохраненном в мышцах, фасциях или других тканях. Они смотрят на нее через модель предиктивного кодирования. Проще говоря, мозг постоянно использует прошлый опыт, чтобы предсказать, что происходит сейчас и что будет дальше. Еще одно понятие, на которое опираются авторы, – метастабильность: способность мозга гибко переключаться между разными состояниями нейронных сетей.
Звучит сложно, но вопрос за этим вполне практичен: а если нервная система не просто помнит опасность, но до сих пор ее прогнозирует?
Мозг не ждет, пока что произойдет, чтобы потом отреагировать. Он все время предполагает: что это за ситуация, которая будет дальше, безопасно ли, нужно ли защищаться. В основном это нам помогает, иначе каждую знакомую ситуацию пришлось бы разбирать с нуля. Но опыт опасности мозг усваивает особенно крепко.
Представим человека, который годами жил в отношениях, где определенная интонация или повышенный голос часто заканчивались унижением или агрессией. Проходит несколько лет, у нее уже совсем другие отношения. Во время обычного спора партнер немного повышает голос, и через несколько секунд у него колотится сердце, тело сжимается. Она замирает, начинает обороняться или хочет просто выйти за дверь, хотя объективно ничего опасного не происходит.
Можно сказать, что тело помнит. А можно описать тот же момент иначе: мозг узнал знакомый паттерн и сделал прогноз.
Повышенный голос → опасность.
Реакция от этого не становится менее подлинной. Изменяется только объяснение, откуда оно берется.
Человек может совершенно искренне сказать: "Я понимаю, что мне сейчас ничего не угрожает". А тело будто отвечает: «Я в этом не уверена».
Запах, выражение лица, толпа, сообщения поздно вечером могут вызвать волну тревоги еще до того, как человек успеет подумать. У переживших войну или вынужденный переезд триггерами часто становятся совсем бытовые вещи: хлопнула дверь, низко пролетел самолет, на улице что-то резко бахнуло. Для соседа это просто звук. А для нервной системы, когда-то научившейся, что такой звук означает угрозу, это сигнал действовать немедленно.
Нелогичности здесь нет. Нервная система использует то, чему научилась, и научилась она этому не просто так. Сложность лишь в том, что прогноз, который был тогда правильным, сейчас уже может быть ошибочным.
Еще один пример. Человек пережил серьезную аварию. Через несколько месяцев она сидит на пассажирском сиденье и водитель резко тормозит. Для большинства это просто неприятное мгновение. У нее тело мгновенно напрягается, дыхание сбивается, и на секунду весь организм готовится к удару.
Авария не повторяется. Но сочетание скорости, движения, звука и резкого торможения достаточно сродни прошлому, чтобы нервная система подготовилась к знакомому финалу. Когда-то этот прогноз имел смысл, теперь вряд ли.
И вот что мне здесь самое интересное: если часть посттравматических реакций — это прогнозы, возможно, часть восстановления состоит в том, чтобы эти прогнозы постепенно становились более гибкими.
Мы часто говорим «освободить травму», «отпустить», «достать из тела». Многим людям такой язык помогает описать, что с ними происходит, и я не вижу причин от нее отказываться. Но к вопросу "где сохраняется травма?" можно добавить еще одно: чего моя нервная система ожидает сейчас и какой опыт может показать ей, что ситуация уже другая
Возможно, восстановление — это когда человек снова и снова убеждается в собственном опыте, что ощущение в теле не всегда означает опасность. Что болезненное воспоминание – это воспоминание, а не событие. Что ситуация может напоминать прошлое, не являясь им. Что можно бояться и все равно оставаться здесь. И что сейчас есть выбор, которого тогда не было.
О выборе хочется сказать по отдельности. Травматический опыт почти всегда связан с беспомощностью: невозможно было остановить происходящее, уйти, защититься. Поэтому опыт выбора, границ, безопасности и контакта с другими дает нервной системе именно ту недостающую информацию.
Старый прогноз говорит: "Я в ловушке". Новый опыт: «Я могу уйти».
Старый прогноз: «Если скажу нет, произойдет что-то плохое». Новый опыт: "Я могу поставить границу и посмотреть, что будет теперь".
Старый прогноз: "Если я позволю себе это почувствовать, я не выдержу". А потом, постепенно, человек замечает, что чувство нарастает, меняется, стихает, а он до сих пор здесь.
Мне нравится этот взгляд тем, что он не требует отрицать прошлое.
Я работаю с людьми, пережившими войну, вынужденным перемещением и другим травматичным опытом, и разница между «тогда» и «сейчас» возникает в работе постоянно. Бывает, триггер очевиден. А бывает, это мелочь: интонация, сообщение в определенное время суток, чувство в теле, чья-то фраза.
Сказать человеку «но вы сейчас в безопасности» почти никогда недостаточно. Она это знает. В этом и парадокс: между тем, что мы понимаем головой, и к чему готовится тело, бывает немалый разрыв. Одного объяснения здесь мало, нужен новый опыт.
Поэтому мне интересно смотреть через призму предиктивного кодирования и на EMDR и схему-терапию, с которыми я работаю. Эта модель дает еще один язык, чтобы описать, что происходит, когда человек возвращается к мучительному воспоминанию, но остается в настоящем. Когда там, где была беспомощность, появляется выбор. Когда знакомый триггер уже не обязательно ведет в знакомый финал.
Я не утверждаю, что эти методы работают именно так: таких доказательств пока нет. Но как способ думать о работе с травмой, эта перспектива для меня очень ценна.
Котлер и коллеги делают еще более смелее предположение. Они пишут, что экспозиционная терапия, EMDR, майндфулнес, физические упражнения, психоделики и занятия, погружаемые в состояние потока (flow), могут иметь общее: все они возвращают гибкость системе, застрявшей в слишком уверенном прогнозе опасности.
Гипотеза интересна, хоть и остается гипотезой. Однако она подталкивает к полезному вопросу. Возможно, в восстановлении важно не только «переработать воспоминание», но и встретиться с тем, что когда-то предвещало опасность (воспоминание, чувство, образ, ситуация), и на этот раз получить другой результат. Когда рядом человек, не причиняющий боли. Когда можно остановиться. Когда эмоция, казавшаяся невыносимой, в конце концов меняется.
Смысл здесь не в том, чтобы сказать человеку: «С вами ничего не произошло». Напротив: «Это действительно случилось с вами тогда. А сейчас посмотрим, что происходит сейчас». Для меня это принципиальная разница.
С выводами я бы не торопилась. Статья Котлера, Маннино, Фокса и Фристона – это Opinion article, то есть теоретическая публикация с авторским взглядом, а не клиническое исследование. Авторы сводят вместе данные из разных областей: предиктивного кодирования, исследований нейронных сетей и метастабильности, черепно-мозговой травмы, состояний потока. На этом они строят свою модель. Они и сами признают, что главный тезис о пониженной метастабильности при ПТСР пока прямо не проверяли на людях с ПТСР.
Поэтому я бы не меняла одну простую формулу («травма сохраняется в теле») на другую, такую же простую («травма – это только ошибка прогноза»). Наука редко бывает столь однозначной.
И тело в травме конечно имеет значение. Травматический опыт оказывает влияние на возбуждение, внимание, сон, вегетативные реакции, движения, на то, как человек воспринимает собственные телесные ощущения. Вопрос уже: обязательно ли считать, что травма буквально записана в тканях, чтобы все это объяснить? Может, нет.
Авторы настроены категоричнее меня: они прямо называют метафору the body keeps the score биологически неточной. В то же время они уточняют, что их работа скорее переосмысление идей Бессела ван дер Колка, чем опровержение.
Я где-то посредине. Фраза «тело помнит» хорошо передает то, что знакомо многим: реакция бывает сильнее мысли, и она несет след событий, о которых мы сейчас даже не упоминаем. Этот опыт настоящий. Просто следует помнить, что это метафора. А метафора может точно описывать переживания и в то же время не быть точным описанием биологии.
Но для меня самое ценное в этой модели — не спор о том, где именно лежит травма, а то, что она говорит об изменениях. Если нервная система научилась ждать опасности, то со временем из-за нового опыта она может научиться и другому. Речь идет не о том, чтобы стереть прошлое или убедить себя в том, что ничего страшного не было. И не о «я в безопасности, значит, должен перестать бояться». А о том, чтобы в настоящем набралось достаточно нового опыта и нервная система все лучше отличала «тогда» от «сейчас».
Тогда эта реакция мне была нужна. Может, сейчас уже нет.
Если вы узнали себя в этих примерах, когда умом знаете, что все хорошо, а тело реагирует так, будто опасность рядом, — с этим можно работать. Не для того, чтобы забыть прошлое, а чтобы настоящее снова чувствовалось нынешним.
Kotler, S., Mannino, M., Fox, G., & Friston, K. (2026). The body does not keep the score: Trauma, predictive coding, and the restoration of metastability. Frontiers in Systems Neuroscience, 20, 1812957. https://doi.org/10.3389/fnsys.2026.1812957
van der Kolk, B. A. (2014). The Body Keeps the Score: Brain, Mind, and Body in the Healing of Trauma. Viking.
English version of this article on LinkedIn → HERE